Война на Донбассе.. перемирие идет полным ходом.

Я выбегаю из блиндажа, сгруппировавшись и пригнув голову, приседаю в соседнем окопе. Прилетает. Где-то совсем рядом. Ближе уже некуда. Смотрю прямо перед собой – но не вижу ровным счетом ничего. Ребята здесь, рядом со мной, и они думают о том же, о чем и я.

Мы выехали туда вечером и задержались. И кроме как ночевать в окопах – не оставалось иного выбора. И это опять полукольцо, полу или почти окружение. И единственная дорога сюда – дорога жизни, или смерти, пристрелена до метра. Мы мчимся на полной скорости, окна открыты. Оружие снято с предохранителей. С напряжением вглядываемся в темноту.

– “Пронесло” – говорит один из нас, когда мы сворачиваем в спасительный поворот. Мы кучкуемся у дома, местной казармы. Стоим, курим в кулачек.

– “Здесь еще можно, тут целых 170 метров. Ваша позиция будет в 35-40 метрах от них”.

Кадык заходит вверх и опускается вниз. Так близко к смерти я не был еще никогда. Как вы себе представляете 40 метров? Вы стоите на автобусной остановке. А через дорогу, через четыре полосы, и два тротуара, стоит потрясающе красивая девушка. Вы смотрите на нее. Ее каштановые волосы развеваются на ветру, она стройна, молода… Война на Донбассе.

Между нашим окопом и их – 40 метров выжженого поля. 40 метров растяжек, мин и осветительных ракет. Лазейки в которых они давно изучили наверняка. И они сидят с той стороны и так же напряженно пялятся в темноту. И уже через пару часов им, как и нам, начинает казаться, что кто-то в этой темноте есть. И он так меееедленно-меееедленно ползет. Перебегает. Замирает. И снова…

Идем к укреплению. Прямая дорога. “Здесь все простреливается. Будьте внимательны”. По краям проселочной дороги, при свете луны мелькают остовы домов. Нереально сюррелистичные силуэты расстрелянных стен. Под ногами то и дело предательски громко хрустит. В этот момент я еще не слышу стук своего сердца. Почти доходим до 2 полосы. Где-то справа прилетает мина, метрах в 50-70 от нас. Мы приседаем. А я думаю – “Надо было ложиться”.
Пробираемся по окопам, узким, темным. Кажется – лезем внутрь огромного червя. Бесконечного. Я трогаю рукой пространство впереди себя. Никого. Только голоса. Набираю шаг и почти падаю, опять спотыкнувшись обо что-то.
Уже через час по нам начинают стрелять. Война на Донбассе.

Сначала работает стрелковое. Раз-раз-раз, двадцать-два – дает очередь ПК. Тишину разрывает на осколки, мы приседаем у окошечек своих позиций. Потом, под звуки выстрелов, в нас начинает стрелять автоматический гранатомет. Очередью, штук по пять-семь маленьких и очень опасных снарядов летят в наши окопы.
Я выбегаю из блиндажа, сгруппировавшись и пригнув голову, приседаю в соседнем окопе. Прилетает. Где-то совсем рядом. Ближе уже некуда. Смотрю прямо перед собой – но не вижу ровным счетом ничего. Ребята здесь, рядом со мной, и они думают о том же, о чем и я.

Отвечать нельзя. Мы терпим. Терпим обстрел. Продолжается не долго.

– “Я только что слышал, как пули рассекают воздух. Со свистом. Будто артиллерийские снаряды, чуть поменьше. Но в такой тишине кажутся совершенно иными”.

Возвращаюсь на позицию и смотрю, пробиваю взглядом дорогу в темноту.

– “А если они соберутся прямо сейчас на нас? Или отработают по нам минами?” Автомат на руках, я готов. Но руки ходуном и ноги тоже. И вот…

Я слышу стук. Быстрый, животный стук своего сердца. Через какое-то время успокоившись, я наблюдаю. Стараюсь ни о чем не думать. Прислушиваюсь к тишине.

По блиндажу лазают крысы и мыши. Позади меня мешки, набитые песком, и эти проклятые создания лезут туда, издавая при этом ужасающие звуки. Которые, в свою очередь, мешают мне слушать тишину. И я злюсь на них. Так и хочется начать бить их прикладом, от души, с размаху, лишь бы заткнулись и дали мне шанс услышать противника.
Начинается дождь. Он барабанит громко по крыше окопов и блиндажа, и это напрягает еще сильнее. Только сейчас понимаю, что надо мной обычные доски. И в случае чего – это не спасет меня ровным счетом ни от чего. Через час по нам опять начинают стрелять. В этот раз они берегут швейную машинку АГС, но кладут из подствольников. Война на Донбассе.

– “Будь аккуратнее, в твой блиндаж уже прилетало. Пристрелялись, козлы”…

Бегу кабаном из него, сажусь в окопе. Закуриваю. Тут меня не видно, а успокоиться надо. Хотя бы просто пережить. Ведь мы не застрахованы и от прилета сверху, вот прямо сюда, под ноги. Или прямо в тело.

– “Лишь бы сразу”.

Земля стонет, ухает, разлетается. Слышу, как большие куски ее закидывает над головой. Обстрел затихает. Мы разбредаемся по позициям и опять начинаем вглядываться и прислушиваться.

Комбат ходит от одного к другому и поддерживает нас. Проверяет, чтобы мы не уснули. И были наготове.

– О чем думаешь?
– Страшно, Лех. Ну. Если честно. Без понтов. П…ц как страшно.
– Есть такое.

Слышим сухие выстрелы. Плетка. Она же СВД. Снайпер вычислил голову Сэма и попытался его застрелить. Сэм неестесственно клонит голову и приседает.

Повезло. Снайпер промазал. А Сэм в последний момент, верно, успел каким-то 7 чувством понять, что нужно сделать именно так. Потому и остался жив.

Мы стоим уже 6 часов. Без смены. Без романтики. Без всей этой патриотичной бурды. Мы стоим смотрим. Терпим. Мокнем.

Мне становится холодно. Периодически закуриваю, пока к нам прилетает, и я защищен от глаз противника окопом.
Чтобы уладить трясучку вдыхаю и медленно выдыхаю воздух, закрыв глаза.

Сюда добавляется “Корабельный синдром”. Периодически чудятся вспышки, мелькания, покачивания, посторонние звуки. Глаза устали и сухие. Я кусаю все эти 6 часов нижнюю губу и понимаю, что уже хватит это делать только тогда, когда чувствую вкус своей крови.

Мне хочется в туалет, но я не иду, потому что нельзя покинуть позицию. Если это сделать здесь – то будет вонять, а окоп рыли руками вот те пацаны, которые впервые за несколько месяцев спят не 4 или 6 часов, а уже много больше. И вот так – нассать на их труд я не могу. Да и это давящее чувство позволяет не засыпать.
И это некрасивые строчки, я знаю. Но это реалии войны. Реалии окопов, о которых обычно не пишут. И не снимают кино. Ведь это рассказывать – табу для большинства. Война на Донбассе.

Светает.

Снайпер опять пытается достать Сэма. Уже второй раз. Где-то вдалеке слышим лязг гусениц и звук двигателя. Это мчит укропская МТЛБ с зениткой на броне. Быстро отрабатывает по Вольво-центру и уходит на полных парах назад. Грохочет дико, первое мгновение кажется, что мы накрываемся тапком, как тот пугливый таракан из мультика “Валли”.

Но нет. Нам везет. А в этот момент, я уверен, кому то не везет совсем…

Нас меняют в 7:30 утра, вместо обещанных 6. Мы ковыляем по дороге, ботинками, забитыми грязью. Чавкая ими по размытой, разбитой дороге. 11 часовое стояние плохо сказывается на спине и ногах.
Мы тяжело бежим по опасному участку дороги. Я в бронике, и кажется, что он несет меня вперед, а я уже перебираю ногами следом за ним.

Я достаю камеру и снимаю разрушения. И мне кажется, что я вообще не на Донбассе, а в Грозном. Том самом Грозном 95, с его холодом, разрушениями, страхом и ужасом.
Выбираемся все по той же дороге смерти. Автомат держу наведенным на открытое окно, оглядываюсь назад, чтобы успеть увидеть летящий в нас ПТУР.

На дороге вижу покореженные остовы сгоревших машин. Несколько военных и военкоров погибли тут не так давно. И когда мы въезжаем в город, на его улицы, где стоят на остановках местные жители, недавно проснувшиеся, я понимаю, что линия фронта – это не просто слова. Это люди. С их эмоциями, их переживаниями, их жизнями. И я хочу просто встать на колени и целовать эту землю. За то, что я и мои друзья пережили эту ночь. И что мы выбрались из этого ночного АДа.

И как же хорошо – просто жить. Не надо ничего. Просто – жить.

Жить. И все.

Автор: Вадим Канделинский, военный операторДонбасс